Киев — события (0-25 из 39)

1794, 23 июня — (25 Сивана 5554) Указ Екатерины Второй, позволяющий евреям жить в Киеве (2 декабря 1827 года), в этом же указе было узаконено для России расширение черты оседлости, а также увеличены подати для городских евреев против мещан-христиан.

Метки:

1827, 2 декабря — (13 Кислева 5588) В России публикованы Императорские указы об изгнании евреев из сельской местности в Гродненской губернии и из Киева в течение двух лет (по различным причинам исполнение второго указа было отложено до февраля 1835 г.) (см. 11 апреля 1823).

Метки:

1861, 11 декабря — (8 Тевета 5682) Мнением Государственного совета России евреям-купцам первой и второй гильдии (позже — только первой гильдии) разрешено постоянное жительство в Киеве, но только в частях Лыбедской и Плоской; в других же частях города им дозволяется временное пребывание лишь с разрешения главного местного начальства. (см. 23 июня, 2 декабря)

Метки:

1878, 2 мая — (29 Нисана 5638) В Киеве, на Подоле открылась ювелирная мастерская Иосифа Маршака

Иосиф Абрамович Маршак (1854-1918) родился на Киевщине в с. Игнатовка, что на р. Ирпень. Был старшим в небогатой семье Абрама Исаковича и Фени Лазаревны, имевших пятерых сыновей и дочку. В 14 лет стал учеником в одной из киевских ювелирных мастерских, потом помощником мастера. Женился в 19 лет. Вполне вероятно, что именно приданое жены 100 рублей дало возможность открыть собственное дело. Возглавлял клуб «Бриллиант» общественное профессиональное объединение ювелиров, граверов и часовщиков, созданное в январе 1913 года в Киеве. Имел трех дочерей и пятерых сыновей. Жена умерла в августе 1917 года, ровно за год до смерти мужа. 2 мая 1878 года, как вспоминал в своих мемуарах сын ювелира Александр, было самым счастливым днем в жизни Иосифа Маршака сельского парня из многодетной семьи, который сызмальства, обладая явным художественным дарованием, мечтал открыть собственную ювелирную мастерскую. К мечте шел через экзамены на звание мастера, добывание специального разрешения ремесленной управы цехов на производство золотых и серебряных предметов именно в столице губернии Киеве. И, наконец, открыл собственную мастерскую на Подоле. Сначала работал сам, без учеников и помощников. Разве что иногда помогала жена Лия (Иосиф рано женился). Через год мастер переезжает в более респектабельное место Крещатик, 4, наняв у швейцарца Верле, продававшего швейцарские часы, две комнаты (беспроигрышный маркетинговый ход разместить новый бизнес возле известного и популярного). После чего через некоторое время постоянные клиенты Целестина Верле и просто богатая публика стали постоянными посетителями и мастерских Маршака, где все делалось по индивидуальному заказу. Качество и хороший сервис быстро сделали имя новому ювелиру ежегодно количество индивидуальных заказов росло. Увеличился и штат мастерской теперь хозяину помогали три ученика и один подмастерье. За первые четыре года в мастерской Маршака было изготовлено 7 фунтов украшений из золота (1 фунт 433 г. Ред.). Здесь также работали с серебром (работа с разными ценными металлами означала, что это мастерская высокого класса). Через какое-то время мастерская Маршака заняла ведущее место на ювелирном рынке города, где на границе столетий насчитывалось 92 заведения, которые производили больше чем половину золотой и пятую часть серебряной продукции в Юго-Западном крае Российской империи. Рост бизнеса вынудил Иосифа почти полностью оставить личное участие в изготовлении украшений и непосредственно заняться организацией производственного процесса. В первую очередь нужно было совершенствовать активы и менеджмент. Маршак посещает ювелирные выставки Москвы и Петербурга, беря с собой лучших художников мастерской. А в 1890 году едет в путешествие за границу, чтобы ознакомиться с ювелирным делом в Европе. Посещает Всемирную выставку в Париже, затем некоторые промышленные центры Германии. Впечатления от путешествий воплощались в конкретные проекты (обновление оборудования, материалов, повышение квалификации рабочих, более производительная организация труда). В 1891 году в каменном доме на Крещатике, 8 появилась фабрика золотых и бриллиантовых изделий Иосифа Маршака (художественно-гравировальные работы, традиционные украшения из благородных металлов и ценных камней), где работало уже 46 рабочих. Наконец открылся и собственный магазин, в котором продавали не только изделия с клеймом «И. Маршакъ» (золотые и серебряные жетоны, портсигары, медали), но и изысканные украшения московских и петербургских ювелиров. Общая стоимость 1500 предметов, которые продавались в то время в магазине, составляла 27 918 рублей. 5300 украшений на сумму 39 908 рублей в этом же году Маршак отправляет в ювелирные магазины России и Польши. Он стремится завоевать рынок империи. Маршак приглашал к сотрудничеству художников из Петербурга, Парижа, закупал лучшее сырье: золото в Гамбурге, Берлине, Париже, серебро в Москве, платину в Петербурге. Значительно расширил ассортимент. Кроме ювелирных украшений фирма выполняла художественные работы по золоту и серебру бытового направления, а также индивидуальные заказы. Дела на фабрике шли успешно. В 1896 году фабрика изготовила 7 пудов только золотых изделий (1 пуд 16 кг. Ред.) в 40 раз больше, чем четырнадцать лет назад. Маршак активно участвовал в ювелирных выставках, где его изделия отмечались высокими наградами медаль с почетным дипломом на Всемирной выставке в Чикаго (1893), золотая медаль на Всемирной выставке в Антверпене (1894), наивысшая награда «Почетного отзыва» на сельскохозяйственной и промышленной выставке в Киеве (1897). В 1899 году на фабрике Маршака вспыхнул пожар убытков было нанесено на сумму 155 475 рублей. Пострадали два пятиэтажных флигеля и другие фабричные сооружения. Однако сокрушительным ударом, как кому-то, возможно, было выгодно, пожар не стал. Помещения быстро отремонтировали, оборудование установили лучше поврежденного: самые современные токарные и шлифовальные станки с электрическими двигателями, плавильные печи и вентиляторы. Открыли даже новые цеха чеканный, гальванопластики, рисовально-скульптурный. Дело переросло в семейное: брат Иосифа Маршака Израиль, который 23 года проработал на фирме, из них восемь ювелирным мастером, стал помощником заведующего фабрики. Помогала, вероятно, и жена Иосифа Лия Файвишивна (Елизавета Федоровна) на фабрике был ее кабинет. В 1900 году изделия фабрики Маршака были отмечены серебряной медалью на Всемирной выставке в Париже. В 1902 году золотая медаль на Всероссийской выставке в Санкт-Петербурге, в 1905-м наивысшая награда (Гран-при) на выставке в Льеже. Периодически фабрика получала заказы из-за границы. Маршак решает диверсифицировать бизнес. В 1908 году он выкупает у Верле часовую торговлю (вместе с помещением магазина) и, присоединив ее к общему делу, открывает на фабрике часовой цех. Предприятие стремительно росло. 250 кв. метров общая площадь только производственных помещений. Количество рабочих в 1913 году составляло 126 человек. А годовой выпуск золотых и серебряных изделий достиг объема в 189 727 рублей. Фабрика вместе с магазинами занимала несколько усадеб на Крещатике 2, 3, 4, 5, 8. Страховая оценка зданий достигала 682 500 рублей. На этом взлете Маршак пережил еще несколько форс-мажоров. В октябре 1905 года во время еврейских погромов он вынужден был увольнять рабочих. Участие большинства мастеров в забастовках 1917 года часто приводило к остановке производства. Однако именно Маршак единственный из владельцев ювелирных предприятий Киева удовлетворил требования бастующих рабочих, увеличив им жалованье до 45% (требования рабочих достигали 5060%). С началом Первой мировой войны выпуск ювелирных изделий пришлось сократить: фабрика начала также изготавливать разнообразные детали к ручным бомбам и телефонным трубкам. Организация труда на предприятии Маршака отличалась корпоративностью. Хозяин, в частности, стремился, чтобы рабочие чувствовали себя настоящей семьей. Например, если работники фирмы вступали в брак, он давал невесте приданое с условием, что пара останется работать на фабрике. В администрации работали преимущественно те, кто вырастал с фирмой. Кроме воскресных дней и двунадесятых праздников (в соответствии с постановлением городской думы), выходными были каждая суббота, 9 дней на Пасху, по 3 дня на Новый год и судные дни, четыре дня на Суккот, по одному дню на Пурим и Тешебиов. Рабочий день длился с 8.00 до 18.00 с обязательным полуторачасовым перерывом на обед. После назначения Израиля Маршака помощником заведующего и при его содействии, рабочий день был сокращен до 9 часов 40 минут. Однако дисциплина была строгой. Действовала система штрафов. За курение в неположенном месте 1 руб., столько же стоило хамство по отношению к служащим, а также появление на работе в нетрезвом виде. Во время рабочего дня знакомые или родственники не должны были наведываться к рабочим фабрики можно было поплатиться рублем. Нарушение тишины (в рабочее время нельзя было вставать с места, подходить к другим, поднимать шум) обходилось рабочему в 75 копеек. Опоздание на 1030 минут стоило 30 копеек, а к половине рабочего дня 50 копеек. Заработок зависел от того, как давно и кем работал на фабрике рабочий. В различные времена суммы составляли от 3 до 10 рублей (для сравнения: в 1905 году 1 фунт говядины на Бессарабке стоил 20 копеек. Ред.). Закончив работу, мастер обязательно должен был сдать остатки полученного материала, изделие, которое изготавливал, рабочую рубашку и нарукавники, а руки вымыть с мылом в специальной посудине, чтобы «смыть» драгоценную пыль и стружку, которые потом переплавлялись и опять шли в дело. Маршака могут добрым словом помянуть современные феминистки: он был первым предпринимателем, который доверил филигранный труд ювелира женщинам, выполнявшим кропотливую ручную работу по изготовлению тоненьких цепочек, шлифовке изделий. На предприятии Маршака использовался и детский труд (рабочий день для несовершеннолетних заканчивался на три часа раньше, чтобы дети могли посещать школу). Немало земляков обращалось к Маршаку с просьбой «взять в науку» сына или дочку. За время работы фирма вывела в люди более 300 учеников. Фабрика была практической школой для молодых ювелиров. Были и такие, кто с легкой руки учителя организовали свое дело (в 1906 году Бриль и Гершман открыли фабрику на углу Крещатика и Прорезной). 2 мая 1913 года в честь 35-летнего юбилея фабрики рабочие поднесли хозяину коллективно выполненный серебряный поднос, по краям которого были вычеканены рабочие инструменты и вигравированы инициалы каждого мастера. Сам Иосиф Абрамович по случаю праздника пожертвовал 5000 рублей в фонд обеспечения быта старых мастеров фирмы на случай потери ими работоспособности. А главное открыл при фабрике ремесленную школу, взяв на себя расходы по содержанию. В тот же день на общественные пожертвования был открыт фонд на обустройство школьных мастерских. Состоялось и открытие образовательной школы для евреев «Хедер». В сентябре 1911 года в губернскую столицу приехал Николай II. В его честь состоялась премьера спектакля в оперном театре. Иосиф Абрамович Маршак, купец первой гильдии, получил специальное официальное приглашение на празднества. Город заранее готовился к приему царя. Земские управы заказали Маршаку серию оригинальных подарков для самодержца. Выделялись оригинальностью серебряные подносы, украшенные литыми и чеканными накладками. Уникальным был подарок киевского богача С. Могилевцева цесаревичу Алексею Николаевичу серебряная модель Педагогического музея, открытие которого было приурочено к приезду царя. В миниатюре ювелир повторил рельефный фриз фасада сооружения. Поражала филигранность выполнения декоративного убранства: карниз, балконные решетки, обрамление окон, парапет. Все эти шедевры были выполнены на фабрике Иосифа Маршака. Вообще знаменитый ювелир славился оригинальными творениями. Долго говорили о серебряной модели парохода «Держава» (1897 год, выставка в Киеве). Миниатюрное судно имело корпус, трубы, каюты, фонари, спасательные шлюпки и круги точь-в-точь как на обычном лайнере. К тому же исправно работали лопасти двигателя, а специальная машина осуществляла спуск и подъем якоря. Техника литья была секретным ноу-хау фирмы Маршака. И именно литые изделия из серебра и платины принесли наибольшую славу Маршаку равного ему не было в империи. В юбилейный, 35-й для фабрики и 300-й для дома Романовых, год (1913) Маршак подает «прошение» царю о разрешении стать поставщиком ювелирных изделий царского двора или же хотя бы ставить клеймо на своих изделиях с двуглавым орлом символом империи. Но ответа не получил. В июле 1918 года Иосиф Маршак составил завещание, в котором распределил капитал между своими детьми, назначил выплаты помощи мастерам и служащим, выделил средства для содержания школы и училища при фабрике, позаботился о приданом для девушек, которые работали на фирме. Созданная при фабрике ремесленная школа должна была называться именами учредителя и его жены. Но это завещание осталось невыполненным. Киевская ювелирная фабрика Иосифа Маршака была национализирована. Немало драгоценностей переплавлено во времена гражданской и Второй мировой войн. Сыновья Александр и Владимир работали вместе с отцом, а после его смерти пытались продолжить дело за границей. Однако фабрику возродить не удалось, только открыли магазин в Париже. В 1997 году в Киев приезжал Даниэль Маршак внук славного ювелира, который хотел в Париже открыть семейный музей. Приехал в поисках хоть каких-нибудь изделий фабрики деда. Но, к сожалению, практически ничего не сохранилось, разве что, возможно, как семейные драгоценности. Только несколько подносов и столовых предметов из серебра можно увидеть в Музее драгоценностей и в Музее истории Украины в Киеве.

 , изделия которого приравнивались по мастерству к произведениям Фаберже.

Метки:

1881, 26 апреля — (27 Нисана 5641) Погром в Киеве (см. 15 апреля). Власти знали о его приближении за месяц, но ничего не предприняли. Погром начался на Подоле. Шла громадная толпа мальчишек, мастеровых, рабочих, полетели стёкла, двери, на улицу выбрасывалось всё, что попадалось под руку, разнесена была синагога, в клочья порвана Тора. За сутки погромщики разрушили около 1000 домов и магазинов, убили и ранили несколько десятков людей, было множество изнасилованных женщин. Власти применили армию только на следующий день. Это был самый жестокий погром из случившихся в 1881 году в России.

Метки:

1898, 24 августа — (6 Элула 5658) Освящение в Киеве хоральной синагоги Бродского (см. 25 августа ).

Метки:

1900, 16 ноября — (24 Хешвана 5661) Умер Соломон Коген

В начале ХIX века одной из главных «табакерок» империи был Крым. И именно тут, в Евпатории в 1830 году семье торговца табаком и родился будущий лидер табачной промышленности Соломон Аронович Коген. Вначале Соломон помогал отцу, а вскоре решил открыть собственное дело, однако не в Крыму — конкуренция на полуострове была весьма серьезной. Для старта Коген выбрал Киев. В город на Днепре Коген перебрался в 1860 году и уже в следующем году вместе с земляком-караимом Шапшалом основал небольшой табачный завод с магазинчиком. Вскоре фабрика, на которой поначалу работало, включая хозяев, не более двадцати человек, превратилась в крупное преуспевающее предприятие. Десять лет спустя Шапшал продал свою долю компаньону и переехал в Петербург, а Коген успешно продолжил начатое дело. К 1885 году в городе действовало уже 13 табачных предприятий, на которых работало 934 человека. Крупнейшими были фабрики Соломона Когена и его родного брата Моисея. Кстати, почетное третье «табачное» место также держала фабрика караимов Исаака Дурунча и Якова Шишмана. Поскольку производство и торговля тогда достаточно часто были связаны географически, удачное размещение табачной фабрики фактически означало прямой путь к сердцам потребителей. Поэтому Коген разместил свое предприятие для выделки турецкого табака и сигар в самом центре города. Первым адресом фабрики был Крещатик, 17, дом аптекаря Густава Зейделя. А рядом, в доме № 19, жил сам Соломон Аронович с женой и братом жены Мордехаем Шишманом. Его, а также брата Моисея и евпаторийского мещанина Симу Прика Коген взял в компаньоны и с 1 января 1872 года открыл на основе своей фабрики торговый дом «Коген и Шишман». Несколько лет компаньоны работали, используя арендованные площади. Но вскоре средства позволили приобрести собственное помещение для фабрики — в мае 1874 года была куплена большая усадьба, расположенная между Ново-Елизаветинской улицей (ныне Пушкинской) и Крещатиком, возведены производственные корпуса, в том числе и для паровых машин. 1879 году Моисей Коген приобрел усадьбу по улице Лютеранской, 6, почти на углу Крещатика. Один из выстроенных там двухэтажных домов предназначался для табачной фабрики, но санитарная комиссия, опасаясь загрязнения окружающей среды, не давала разрешения на открытие здесь производства. Однако предприниматели не только добились своего, но и выстроили еще два корпуса — в 3 и 4 этажа. В результате вплоть до начала 1930-х, уже при советской власти, и производство, и склады находились практически рядом с главной улицей города. Переехав в Киев, Соломон Коген решил завоевать рынок новым товаром — «сигаретками», а также приучить киевлян к мысли, что за удовольствие нужно платить. Дело в том, что в середине XIX века Киев был еще тихим провинциальным городом, застроенным в основном белоснежными деревянными хатками с довольно обширными усадьбами, где кроме знаменитых киевских яблонь (в архивных документах можно найти такое описание: «с территории усадеб, находившихся между Святой Софией и Михайловским Златоверхим монастырем, нельзя было разглядеть даже колокольни — мешали деревья») рос крепчайший табак-самосад. Его многие жители столицы Юго-Западного края не курили, а нюхали, для «крепости» подмешивая в него гвоздику, перец и прочие экзотические приправы. «Нюхачи» всегда носили с собой табакерки, которые красноречиво свидетельствовали о социальном статусе владельца (табакерками награждала своих придворных еще Екатерина II). Что касается курения, то достаточно широко, особенно среди военного сословия, были распространены традиционные трубки. Именно благодаря стараниям Когена трубки и табакерки начинают активно вытесняться папиросами. По воспоминаниям одного из современников Когена, «с этого времени появляются папиросница, пепельница, которые раньше были не в ходу, так как чисткой, набивкой и раскуркой трубки занималась прислуга. Папироса более портативна, экономна, независима. Для хранения папирос на столе употреблялись всевозможные вместилища с фигурами людей и зверей, а что касается пепельниц, то, кроме специальных и явно предназначенных для этой цели вещей служили просто блюдечки, которые в других домах шли к столу исключительно для фруктов или мороженого». Главным достижением Когена на поприще тогдашнего рекламного бизнеса стала «раскрутка» папирос как более современного, демократичного, либерального (не стоит забывать о настроениях тогдашней русской интеллигенции) продукта. «Понюшка табаку» изображалась как непременный атрибут быта «старосветских» помещиков и мещан, чей образ жизни вызывал лишь улыбку у «продвинутого» человека. Лучшая иллюстрация к этим словам — повесть Михаила Старицкого «За двумя зайцами», где «шкворчащая папироска» Голохвастова и «нюхательный табачок» отца Прони Прокоповны символизируют конфликт поколений, во многом спровоцированный находчивым предпринимателем из Евпатории. К тому же папиросы Когена были довольно дешевы, чем сразу же воспользовались самые перспективные слои покупателей — студенты, гимназисты, а также ученики народных училищ. Неудивительно, что уже к концу XIX столетия курящие профессор, адвокат и купец перестали восприниматься как нечто экстраординарное — курение стало непременным атрибутом жизни Киева и киевлян. В 1887 году по размеру чистого дохода, определенного городской думой для уплаты в пользу города, Коген занимал восьмое место в Киеве, опережая Бродских, Терещенко, Зайцева, Хрякова и других известных предпринимателей. К этому времени его фабрика стала одним из крупнейших поставщиков табачных изделий в юго-западной части Российской империи с годовым оборотом 650 тысяч рублей (оборот фабрики Моисея Когена достигал 400 тысяч). В производстве использовался листовой табак, произраставший в районе Симферополя, на Ялтинском побережье, в Сухуми, Бессарабии, в Македонии и даже в Малой Азии. Строжайше соблюдались технологические процессы. Весь табак, поступавший с плантаций, выдерживался в течение года на складах при фабрике, где происходил процесс брожения. Затем в сортировочном отделении сырье распределялось по сортам и поступало в машины для резки и раструски. Частично табачные листья использовались для изготовления сигар, но главным образом его перерабатывали «на папиросы». При этом папиросные гильзы использовались тоже собственного производства. Зарабатывали рабочие Когена весьма неплохо. Так, сортировщики сырья работали поденно, получая от 25 до 65 копеек в день, а все остальные работали на сдельной оплате и зарабатывали в месяц от 20 до 60 рублей. Коген заботился о подготовке кадров мастеров. Еще в 1885 году он учредил в родной Евпатории ремесленное училище на 40 учеников, ассигновав на него 150 тысяч рублей. Столько же средств от имени его жены Эстер Чефаньевны было пожертвовано школе для караимских девушек. Но главным детищем Когена по праву считается одно из самых красивых зданий Киева — караимская кенасса, возведенная знаменитым архитектором Владиславом Городецким. Соломон Коген умер 16 ноября 1900 года. Похоронили его на караимском кладбище в старинном районе Киева — на Зверинце. Его могила не сохранилась: все зверинецкие кладбища — караимское, еврейское, турецкое и Братское — были уничтожены во времена советской власти. После смерти братьев Когенов управление фабрикой взял на себя старший сын Моисея Когена Абрам Моисеевич, который в 1905 году преобразовал фабрику «Соломон Коген» в акционерное общество под тем же названием. А четыре года спустя табачное производство с Ново-Елизаветинской улицы переехало на Бибиковский бульвар, № 72—76 (теперь это начало проспекта Победы). В 1911 году наследники Когенов учредили Акционерное общество табачных фабрик «Соломон Коген» и «Бр. Коген». Фабрики работали абсолютно самостоятельно, а в единую финансовую систему объединились только ради экономии средств. Спрос на их продукцию был настолько велик, что «папиросы Когена» продавались в 4-х специализированных магазинах на Крещатике. После национализации предприятия стали 4-й Государственной табачной фабрикой. Любопытно, что в рекламе 1923 года особо подчеркивалось, что «фабрика выпускает изделия качества довоенного времени». О табачных традициях в Киеве не забыли — ныне наследство Когенов принадлежит совместному украинско-немецкому предприятию «Реемтсма-Киев табачная фабрика». http://www.interesniy.kiev.ua/old/7137/7141/tabahcnijgeneral

 "табачный король" Киева.

Метки:

1905, 23 июля — (20 Таммуза 5665) Погром в Киеве.

Метки:

1905, 18 октября — (19 Тишри 5666) Манифест императора России о свободах. Киев

Первый день «конституции» (18-е октября 1905 года) Мы пили утренний чай. Ночью пришел ошарашивающий манифест. Газеты вышли с сенсационными заголовками : «Конституция». * * * В доме произошло какое-то тревожное движение. Все бросились к окнам. Мы жили в одноэтажном особнячке, занимавшем угол Караваевской и Кузнечной. Из угловой комнаты было хорошо видно. Сверху по Караваевской, от университета, надвигалась толпа. Синие студенческие фуражки перемешивались со всякими иными. – Смотрите, смотрите… У них красные… красные значки… Действительно, почти у всех было нацеплено что-то красное. Были и какие-то красные флаги с надписями, на которых трепалось слово « Долой». Они все что-то кричали. Через закрытые окна из разинутых ртов вырывался рев, жуткий рев толпы. * * * Я вышел пройтись. В городе творилось нечто небывалое. Кажется, все, кто мог ходить, были на улицах. Во всяком случае, все евреи. Но их казалось еще больше, чем их было, благодаря их вызывающему поведению. Они не скрывали своего ликования. Толпа расцветилась на все краски. откуда-то появились дамы и барышни в красных юбках. С ними соперничали красные банты, кокарды, перевязки. Все это кричало, галдело, перекрикивалось, перемигивалось. Но и русских было много. Никто хорошенько ничего не понимал. Почти все надели красные розетки. Русская толпа в Киеве, в значительной мере по старине монархическая, думала, что раз Государь дал манифест, то, значит, так и надо, – значит, надо радоваться. Подозрителен был, конечно, красный маскарад. Но ведь теперь у нас конституция. Может быть, так и полагается. Потоки людей со всех улиц имели направление на главную – на Крещатик. Здесь творилось нечто грандиозное. Толпа затопила широкую улицу от края до края. Среди этого моря голов стояли какие-то огромные ящики, также увешанные людьми. Я не сразу понял, что это остановившиеся трамваи. С крыш этих трамваев какие-то люди говорили речи, размахивая руками, но, за гулом толпы, ничего нельзя было разобрать. Они разевали рты, как рыбы, брошенные на песок. Все балконы и окна были полны народа. С балконов также силились что-то выкричать, а из-под ног у них свешивались ковры, которые побагровее, и длинные красные полосы, очевидно, содранные с трехцветных национальных флагов. Толпа была возбужденная, в общем, радостная, причем радо вались – кто как: иные назойливо, другие «тихой радостью», а все вообще дурели и пьянели от собственного множества. В толпе очень гонялись за офицерами, силясь нацепить им красные розетки. Некоторые согласились, не понимая, в чем дело, не зная, как быть, – раз «конституция». Тогда их хватали за руки, качали, несли на себе… Кое-где были видны беспомощные фигуры этих едущих на толпе… Начиная от Николаевской, толпа стояла, как в церкви. Вокруг городской думы, залив площадь и прилегающие улицы, а особенно Институтскую, человеческая гуща еще более сгрудилась… Старались расслышать ораторов, говоривших с думского балкона. что они говорили, трудно было разобрать… Несколько в стороне от думы неподвижно стояла какая-то часть в конном строю. Между тем около городской думы атмосфера нагревалась. Речи ораторов становились все наглее, по мере того как выяснилось, что высшая власть в крае растерялась, не зная, что делать. Манифест застал ее врасплох, никаких указаний из Петербурга не было, а сами они боялись на что-нибудь решиться. И вот с думского балкона стали смело призывать «к свержению» и «к восстанию». Некоторые из близстоящих начали уже понимать, к чему идет дело, но дальнейшие ничего не слышали и ничего не понимали. Революционеры приветствовали революционные лозунги, кричали «ура» и «долой», а огромная толпа, стоявшая вокруг, подхватывала… Конная часть, что стояла несколько в стороне от думы, по-прежнему присутствовала, неподвижная и бездействующая. Офицеры тоже еще ничего не понимали. Ведь конституция!.. * * * И вдруг многие поняли… Случилось это случайно или нарочно – никто никогда не узнал… Но во время разгара речей о «свержении» царская корона, укрепленная на думском балконе, вдруг сорвалась или была сорвана и на глазах у десятитысячной толпы грохнулась о грязную мостовую. Металл жалобно зазвенел о камни… И толпа ахнула. По ней зловещим шепотом пробежали слова: – Жиды сбросили царскую корону… * * * Это многим раскрыло глаза. Некоторые стали уходить с площади. Но вдогонку им бежали рассказы о том, что делается в самом здании думы. А в думе делалось вот что. Толпа, среди которой наиболее выделялись евреи, ворвалась в зал заседаний и в революционном неистовстве изорвала все царские портреты, висевшие в зале. Некоторым императорам выкалывали глаза, другим чинили всякие другие издевательства. какой-то рыжий студент-еврей, пробив головой портрет царствующего императора, носил на себе пробитое полотно, исступленно крича: – Теперь я – царь! * * * Через полчаса из разных полицейских участков позвонили в редакцию, что начался еврейский погром. Один очевидец рассказывает, как это было в одном месте: – Из бани гурьбой вышли банщики. Один из них взлез на телефонный столб. Сейчас же около собралась толпа. Тогда тот со столба начал кричать: – Жиды царскую корону сбросили!.. какое они имеют право? что же, так им позволим? Так и оставим? Нет, братцы, врешь! Он слез со столба, выхватил у первого попавшегося человека палку, перекрестился и, размахнувшись, со всей силы бахну л в ближайшую зеркальную витрину. Стекла посыпались, толпа заулюлюкала и бросилась сквозь разбитое стекло в магазин… И пошло… * * * – Ваше благородие! Опять идут. Это было уже много раз в этот день. – Караул, вон! – крикнул поручик. Взвод строился. Но в это время солдат прибежал вторично. – Ваше благородие! Это какие-то другие. Я прошел через вестибюль. Часовой разговаривал с какой-то группой людей. Их было человек тридцать. Я вошел в кучку. – что вы хотите, господа? Они стали говорить все вместе. – Господин офицер… Мы желали… мы хотели… редактора «Киевлянина»… профессора… то есть господина Пихно… мы к нему… да… потому что… господин офицер… разве так возможно?! что они делают!.. какое они имеют право?! корону сбросили… портреты царские порвали… как они смеют!.. мы хотели сказать профессор у… – Вы хотели его видеть? – Да, да… господин офицер… нас много шло… сотни, тысячи… Нас полиция не пустила… А так как мы, то есть не против полиции, так мы вот раз бились на кучки… вот нам сказали, чтобы мы непременно дошли до «Киевлянина», чтобы рассказать профессору… Дмитрию Ивановичу.. . Д.И. был в этот день страшно утомлен. его целый день терзали. Нельзя перечислить, сколько народа перебывало в нашем маленьком особнячке. Все это жалось к нему, ничего не понимая в происходящем, требуя указания, объяснений, совета и поддержки. Он давал эту поддержку, не считая своих сил. Но я чувствовал, что и этим людям отказать нельзя. Мы были на переломе. Эти пробившиеся сюда – это пена обратной волны… – Вот что… всем нельзя. Выберите четырех… Я провожу вас к редактору. * * * -В вестибюле редакции. – Я редактор «Киевлянина». что вам угодно? Их было четверо: три в манишках и в ботинках, четвертый в блузе и сапогах. – Мы вот… вот я, например, парикмахер… а вот они… – Я – чиновник: служу в акцизе… по канцелярии. – А я – торговец. Бакалейную лавку имею… А это – рабочий. – Да, я – рабочий… Слесарь… эти жиды св.… – Подождите, – перебил его парикмахер, – так вот мы, г. редактор, люди, так сказать, разные, т.е. разных занятий.. . – Ваши подписчики, – сказал чиновник. – Спасибо вам, г. редактор, что пишете правду, – вдруг, взволновавшись, сказал лавочник. – А почему?. Потому, что не жидовская ваша газета, – пробасил слесарь. – Подождите, – остановил его парикмахер, – мы, так сказать, т.е. нам сказали: «Идите к редактору «Киевлянина», господину профессору, и скажите ему, что мы так не можем, что мы так не согласны… что мы так не позволим…» – какое они имеют право! – вдруг страшно рассердился лавочник. – Ты красной тряпке поклоняешься, – ну и черт с тобой! А я трехцветной поклоняюсь. И отцы и деды поклонялись. какое ты имеешь право мне запрещать? . – Бей жидов, – зазвенел рабочий, как будто ударил молотом по наковальне. – Подождите, – еще раз остановил парикмахер, – мы пришли, так сказать, чтобы тоже… Нет, бить не надо, – обратился он к рабочему. – Нет, не бить, а, так сказать, мирно. Но чтобы всем показать, что мы, так сказать, не хотим… так не согласны… так не позволим… – Господин редактор, мы хотим тоже, как они, демонстрацию, манифестацию… Только они с красными, а мы с трехцветными… – Возьмем портрет Государя императора и пойдем по всему городу… Вот что мы хотим… – заговорил лавочник. – Отслужим молебен и крестным ходом пойдем… – Они с красными флагами, а мы с хоругвями… – Они портреты царские рвут, а мы их, так сказать, всенародно восстановим… – Корону сорвали, – загудел рабочий. – Бей их, бей жидову, сволочь проклятую!.. – Вот что мы хотим… за этим шли… чтобы узнать… хорошо ли?. Ваше, так сказать, согласие… Все четверо замолчали, ожидая ответа. По хорошо мне знакомому лицу Д.И. я видел, что с ним происходит. Это лицо, такое в обычное время незначительное, теперь… серые, добрые глаза из-под сильных бровей и эта глубокая складка воли между ними. – Вот что я вам скажу. Вам больно, вас жжет?.. И меня жжет. Может быть, больнее, чем вас… Но есть больше того, чем то, что у нас с вами болит… Есть Россия… Думать надо только об одном: как ей помочь… как помочь этому Государю, против которого они повели штурм… как ему помочь. Ему помочь можно только одним: поддержать власти, им поставленные. Поддержать этого генерал-губернатора, полицию, войска, офицеров, армию… как же их поддержать? Только одним: соблюдайте порядок. Вы хотите «по примеру их» манифестацию, патриотическую манифестацию… Очень хорошие чувства ваши, святые чувства, – только одно плохо, – что «по примеру их» вы хотите это делать. какой же их пример? Начали с манифестации, а кончили залпами. Так и вы кончите… Начнете крестным ходом, а кончите такими делами, что по вас же властям стрелять придется… И не в помощь вы будете, а еще страшно затрудните положение власти… потому что придется властям на два фронта, на две стороны бороться… И с ними и с вами. Если хотите помочь, есть только один способ, один только. – Какой, какой? Скажите. За тем и шли… – Способ простой, хотя и трудный: «все по местам». Все по местам. Вот вы парикмахер – за бритву. Вы торговец – за прилавок. Вы чиновник – за службу. Вы рабочий – за молот. Не жидов бить, а молотом – по наковальне. Вы должны стать «за труд», за ежедневный честный труд, – против манифестации и против забастовки. Если мы хотим помочь власти, дадим ей исполнить свой долг. Это ее долг усмирить бунтовщиков. И власть это сделает, если мы от нее отхлынем, потому что их на самом деле Немного. И они хоть наглецы, но подлые трусы… – Правильно, – заключил рабочий. – Бей их, сволочь паршивую!!! * * * -Они ушли, снаружи как будто согласившись, но внутри неудовлетворенные. Когда дверь закрылась, Д.И. как-то съежился, потом махнул рукой, и в глазах его было выражение, с которым смотрят на нечто неизбежное: – Будет погром… Через полчаса из разных полицейских участков позвонили в редакцию, что начался еврейский погром. Один очевидец рассказывает, как это было в одном месте: – Из бани гурьбой вышли банщики. Один из них взлез на телефонный столб. Сейчас же около собралась толпа. Тогда тот со столба начал кричать: – Жиды царскую корону сбросили!.. какое они имеют право? что же, так им позволим? Так и оставим? Нет, братцы, врешь! Он слез со столба, выхватил у первого попавшегося человека палку, перекрестился и, размахнувшись, со всей силы бахну л в ближайшую зеркальную витрину. Стекла посыпались, толпа заулюлюкала и бросилась сквозь разбитое стекло в магазин… И пошло… Василий Шульгин "Дни"

.  Очередная волна погромов в России. До 29 октября их было 690.

Метки:

1905, 19 октября — (20 Тишри 5666) Погром в Киеве

Еще в сентябре я был призван (по последней мобилизации) в качестве «прапорщика запаса полевых инженерных войск». Но на войну я не попал, так как «граф полу-сахалинский», как в насмешку называли Сергея Юльевича Витте (он отдал японцам пол-Сахалина), заключил мир. Но домой меня пока не отпускали. И я служил младшим офицером в 14-M саперном батальоне в Киеве. Накануне у меня был «выходной день», но 19 октября я должен был явиться в казармы. – Рота напра…во!!! Длинный ряд серых истуканчиков сделал – «раз», то есть каждый повернулся на правой Ноге, и сделал – «два», то есть каждый пристукнул левой. От этого все стали друг другу «в затылок». – Куда мы идем? – На Димиевку. Димиевка – это предместье Киева. Ротный, в свою очередь, спросил: – Не знаете, что там? Беспорядки? Я ответил тихонько, потому что знал. – Еврейский погром. – Возьмите четвертый взвод и идите с этим… надзирателем. Ну, и там действуйте… – приказал мне ротный. Кажется, первый раз в жизни мне приходилось «действовать»… Грязь. Маленькие домишки. Беднота. Кривые улицы. Но пока – ничего. где-то что-то кричат. Толпа… Да. Но где? Здесь тихо. Людей мало. как будто даже слишком мало. Это что? Да – там в переулке. Я подошел ближе. Старый еврей в полосатом белье лежал, раскинув руки, на спине. Иногда он судорожно поводил ногами. Надзиратель наклонился: – Кончается… Я смотрел на Него, не зная, что делать. – Отчего его убили? – Стреляли, должно быть… Тут только тех убивали, что стреляли… – Разве они стреляют? – Стреляют… «Самооборона»… Мы пошли дальше и за одним поворотом наткнулись… * * * Это была улица, по которой прошелся «погром». – Что это? Почему она белая?. – Пух… Пух из перин, – объяснил надзиратель. – Без зимы снег! – сострил кто-то из солдат. Страшная у лица… Обезображенные жалкие еврейские халупы… Все окна выбиты… Местами выбиты и рамы… Точно ослепшие, все эти грязные лачуги. Между ними, безглазыми, в пуху и в грязи – вся жалкая рухлядь этих домов, перекалеченная, пере ломанная… нелепо раскорячившийся стол, шкаф с проломанным днищем, словно желтая рана, комод с вываливающимися внутренностями… Стулья, диваны, матрацы, кровати, занавески, Тряпье… полу вдавленные в грязь, разбитые тарелки, полуразломанные лампы, осколки посуды, остатки жалких картин, смятые стенные часы – все, что было в этих хибарках, искромсанное, затоптанное ногами… Но страшнее всего эти слепые дома. Они все же смотрят своими безглазыми впадинами, – таращат их на весь этот нелепый и убогий ужас… * * * -Мы прошли эту улицу. Это что? Двухэтажный каменный дом. Он весь набит кишащим народом. Вся лестница полна, и сквозь открытые окна видно, что толпа залила все квартиры. Я перестроил людей и во главе двух серых струек втиснулся в дом… И все совершилось невероятно быстро. Несколько ударов прикладами – и нижний этаж очищен. Во втором этаже произошла паника. Некоторые, в ужасе перед вдруг с неба свалившимися солдатами, бросаются в окна. Остальные мгновенно очищают помещение. Вот уже больше никого. Только в одной комнате солдат бьет какого-то упрямящегося человека. Ко мне бросается откуда-то взявшаяся еврейка: – Ваше благородие, что вы делаете! Это же наш спаситель … Я останавливаю солдата. Еврейка причитает: – Это же наш дворник… Он же наш единственный защитник… Этот дом выходил на очень большую площадь. В окна я увидел, что там собралась толпа – не менее тысячи человек. Я сошел вниз и занял выжидательную позицию. Площадь была так велика, что эта большая толпа занимала только кусочек ее. Они стояли поодаль и, видимо, интересовались нами. Но не проявляли никаких враждебных действий или поползновений грабить. Стоят. Тем не менее я решил их «разогнать»: пока я здесь, они – ничего, как только уйду – бросятся на дома. Иначе – для чего им тут стоять. Я развернул взвод фронтом и пошел на них. В эту минуту я вдруг почувствовал, что мои люди совершенно в моей власти. Мне вовсе не нужно было вспоминать «уставные команды», они понимали каждое указание руки. Когда это случилось, – ни они, ни я не заметили, но они вдруг сделались «продолжением моих пальцев», что ли. Это незнакомое до сих пор ощущение наполняло меня какой-то бодростью. Подходя к толпе, я на ходу приказал им «разойтись». Они не шевельнулись. – На руку… Взвод взял штыки наперевес. Толпа побежала. Побежала с криком, визгом и смехом. Среди них было много женщин – хохлушек и мещанок предместья. Они оборачивались на бегу и смеялись нам в лицо. – Господин офицер, зачем вы нас гоните?! Мы ведь – за вас. – Мы – за вас, ваше благородие. Ей-богу, за вас!.. Я посмотрел на своих солдат. Они делали страшные лица и шли с винтовками наперевес, но дело было ясно. Эта толпа – «за нас», а мы – «за них»… * * * Я провозился здесь довольно долго. Только я их разгоню – как через несколько минут они соберутся у того края пустыря. В конце концов это обращалось в какую-то игру. Им положительно нравились эти маневры горсточки солдат, покорных каждому моему движению. При нашем приближении поднимался хохот, визг, заигрывание с солдатами и аффектированное бегство. Ясно, что они нас нисколько не боятся. чтобы внушить им, что с ними не шутят, надо было бы побить их или выпалить… Но это невозможно. За что?. Они ничего не делали. Никаких поползновений к грабежу. Наоборот, демонстративное подчинение моему приказанию «разойтись». Правда, разбегаются, чтобы собраться опять… Запыхавшись, я наконец понял, что гоняться за ними глупо. Надо занять выжидательную позицию. * * * Мы стоим около какого-то дома. Я рассматриваю эту толпу. Кроме женщин, которых, должно быть, половина, тут самые разнообразные элементы: русское население предместья и крестьяне пригородных деревень. Рабочие, лавочники-бакалейщики, мастеровые, мелкие чиновники, кондуктора трамваев, железнодорожники, дворники, хохлы разного рода – все, что угодно. Понемногу они пододвигаются ближе. Некоторые совсем подошли и пытаются вступить в разговор. Кто-то просил разрешения угостить солдат папиросами. Другие принесли белого хлеба. Да, положительно, эти люди – «за нас». Они это всячески подчеркивают и трогательно выражают. И этому дыханию толпы трудно не поддаваться. Ведь идет грозная борьба, борьба не на жизнь, а на смерть. Вчера начался штурм исторической России. Сегодня… сегодня это ее ответ. Это ответ русского простонародного Киева – Киева, сразу, по «альфе», понявшего «омегу»… Этот ответ принял безобразные формы еврейского погрома, но ведь рвать на клочки царские портреты было тоже не очень красиво… А ведь народ только и говорил об этом… Только и на языке: – Жиды сбросили царскую корону. И они очень чувствовали, что войска, армия, солдаты, и в особенности офицеры, неразрывно связаны с этой царской короной, оскорбленной и сброшенной. И поэтому-то и словами и без слов они стремились выразить: – Мы – за вас, мы – за вас… * * * Пришел полицейский надзиратель и сказал, что на такой-то улице идет «свежий» погром и что туда надо спешить. Мы сначала сорвались бегом, но выходились на каком-то глинистом подъеме. В это время из-за угла на нас хлынул поток людей. Это была как бы огромная толпа носильщиков. Они тащили на себе все, что может вмещать человеческое жилье. Некоторые, в особенности женщины, успели сделать огромные узлы. Но это были не погромщики. Это была толпа, такая же, как там на площади, толпа пассивная, «присоединяющаяся»… Я понял, что нам нужно спешить туда, где громят. Но вместе с тем я не мог же хладнокровно видеть эти подлые узлы. – Бросить сейчас! Мужчины покорно бросали. Женщины пробовали протестовать. Я приказал людям на ходу отбирать награбленное. А сам спешил вперед, чувствуя, что там нужно быть. Оттуда доносились временами дикое и жуткое улюлюканье, глухие удары и жалобный звон стекла. Вдруг я почувствовал, что солдаты от меня отстали. Обернулся. Боже мой! Они шли нагруженные, как верблюды. Чего на них только не было! Мне особенно бросились в глаза: самовар, сулея наливки, мешок с мукой, огромная люстра, половая щетка. – Да бросьте, черт вас возьми! * * * -Вот разгромленная улица. Это отсюда поток людей. Сквозь разбитые окна видно, как они там грабят, тащат, срывают… Я хотел было заняться выбрасыванием их из домов, но вдруг как-то сразу понял «механизм погрома» … Это не они – не эти. Эти только тащат… Там дальше, там должна быть «голова погрома», – те, кто бросается на целые еще дома. Там надо остановить… Здесь уже все кончено… * * * Вот… Их было человек тридцать. Взрослые (по-видимому, рабочие) и мальчишки-подростки… Все они были вооружены какими-то палками. Когда я их увидел, они только что атаковали «свежий дом» – какую-то одноэтажную лачугу. Они сразу подбежали было к дому, но потом отступили на три-четыре шага… Отступили с особенной ухваткой, которая бывает у профессиональных мордобоев, когда они собираются «здорово» дать в ухо… И действительно, изловчившись и взявши разбег, они изо всех сил, со всего размаха «вдарили» в окна… Точно дали несчастной халупе ужасающе звонкую оплеуху… От этих страшных пощечин разлетелись на куски оконные рамы… А стекла звоном зазвенели, брызнув во все стороны. Хибарка сразу ослепла на все глаза, толпа за моей спиной взвыла и заулюлюкала, а банда громил бросилась на соседнюю лачугу. * * * Тут мы их настигли… Я схватил какого-то мальчишку за шиворот, но он так ловко покатился кубарем, что выскользнул у меня из рук… Другого солдат сильно ударил прикладом в спину между лопатками… Он как-то вроде как бы икнул, – грудью вперед… Я думал, что он свалится… но он справился и убежал… Несколько других эпизодов, таких же, произошло одновременно… Удары прикладами, не знаю уж, действительные или симулированные, – и бегство… И все… * * * -Мы на каком-то углу. Влево от меня разгромленная улица, которую мы только что прошли, вправо – целая, которую мы «спасли». Погром прекратился… громилы убежали, оставив несколько штук своего оружия, которое мне показалось палками… На самом деле это были куски железных, должно быть, водопроводных труб. Толпа собирается вокруг нас, жмется к нам. Чего им нужно? Им хочется поговорить. У них какое-то желание оправдаться, объяснить, почему они это делают, – если не громят, то грабят, если не грабят, то допускают грабить… И они заговаривают на все лады… И все одно и то же… – Жиды сбросили корону, жиды порвали царские портреты, как они смеют, мы не желаем, мы не позволим!... И они горячились, и они накалялись. Вокруг меня толпа сомкнулась. Она запрудила перекресток с четырех сторон… Тогда я взлез на тумбу и сказал им речь. Едва ли это не была моя первая политическая речь. вокруг меня было русское простонародье, глубоко оскорбленное… Их чувства были мне понятны… но их действия были мне отвратительны. Так я и сказал: – Вчера в городской думе жиды порвали царские портреты… За это мы в них стреляли… Мы – армия… И если это еще когда-нибудь случится, – опять стрелять будем… И не вы им «не позволите», а мы не позволим. Потому что для того мы и состоим на службе у его императорского величества… чтобы честь Государя и Государства русского защищать. И этой нашей службы мы никому, кроме себя, исполнять не позволим. И вам не позволим. Это наше дело, а не ваше. А почему? А потому хотя бы, что вы и разобрать толком не можете и зря, неправильно, несправедливо, незаслуженно поступаете. Кого бьете, Кого громите?. Тех разве, кто царские портреты порвал вчера в думе? Нет – это мы по ним стреляли, а вы даже знать не ведали, когда вчера дело было… А вот теперь, сегодня, задним числом разыгрались. И кого же бьете? Вот этих ваших жидков димиевских, что в этих халупах паршивых живут? Янкеля и Мошку, что керосином торгуют на рубль в день, – что же, он портреты царские рвал, – он, да?. Или жена его, Хайка, – она корону сбросила? В толпе произошло движение. В задних рядах кто-то сказал: – Это правильно их благородие говорит. Я воспользовался этим. – Ну, так вот… И говорю вам еще раз: вчера мы в жидов стреляли за дело, а сегодня… сегодня вы хотите царским именем прикрыться и ради царя вот то делать, что вы делаете… Ради царя хотите узлы чужим добром набивать!.. Возьмете портреты и пойдете – впереди царь, а за царем – грабители и воры… Этого хотите?.. Так вот заявляю вам: видит бог, запалю в вас, если не прекратите гадости… Опять сильное движение в толпе. Вдруг как бы что-то прорвало. какой-то сильный рыжий мужчина без шапки, с голыми руками и в белом фартуке закричал: – Ваше благородие! Да мы их не трогаем! У нас вот смотрите, руки голые! Он тряс в воздухе своими голыми руками. – А они зачем в нас стреляют с револьверов? – Верно, правильно, – подхватили в разных местах. – Зачем они в нас стреляют? Я хотел что-то возразить и поднял руку. На мгновение опять стало тихо… Но вдруг, как будто в подтверждение, в наступившую тишину резко ворвался треск браунинга. Толпа взъелась. – А что!.. Вот вам… Ваше благородие, это что же?! Вы говорите… Я хотел что-то прокричать, но звонкий тенор в задних рядах зазвенел, покрывая все: – Бей их, жидову, сволочь проклятую… И к небу взмылюсь дикое, улюлюкающее: – Бей!!! Толпа ринулась по направлению выстрела. Рассуждать было некогда. – Взвод, ко мне!!! * * * -Мне удалось все же опередить толпу. Теперь мы двигались так. Передо мною была узкая кривая улочка. За моей спиной цепочка взвода, от стенки до стенки… За солдатами сплошная масса толпы, сдерживаемая каемкой тринадцати серых шинелей. Впереди раздал ось несколько выстрелов. Толпа взвыла. Я велел зарядить винтовки. Люди волновались, и дело не ладилось. Наконец справились. Двинулись дальше. Завернули за угол. Это что?. * * * Улочка выводила на небольшую площадь. И вот из двухэтажного дома, напротив, выбежало шесть или семь фигур – еврейские мальчишки не старше двадцати лет… Выстроились в ряд. что они будут делать… В то же мгновение я понял: они выхватили револьверы и, нелепые и дрожащие, дали залп по мне и по моим солдатам… Выстрелили и убежали. Я успел охватить взглядом цепочку и убедиться, что никто не ранен. Но вслед за этим произошло нечто необычно быстрое… Толпа, которая была за моей спиной, убежала другим переулком, очутилась как-то сбоку и впереди меня – словом, на свободе – и бросилась по направлению к злосчастному двухэтажному дому… * * * – Взвод, ко мне!.. Я успел добежать до дома раньше толпы и стоял спиной к нему, раскинувши руки. Это был жест – приказ, по которому взвод очень быстро выстроился за мной. Толпа остановилась. В это время – выстрелы с верхнего этажа. – Ваше благородие, в спину стреляют. Я сообразил, что надо что-то сделать. – Вторая шеренга, кругом… Шесть серых повернул ось. Но толпа пришла в бешенство от выстрелов и, видя перед собой только семь солдат (первая шеренга), подавала все признаки, что сейчас выйдет из повиновения. – Стреляют, сволочь… как они смеют?. У нас руки голые… Бей их, бей жидову! Tам-Tарарам их, перетрам– тарарам… Они завыли и заулюлюкали так, что стало жутко. И бросились. Я решился на последнее: – По наступающей толпе… и по дому… пальба… взводом!!! Серые выбросили левые ноги и винтовки вперед, и взвод ощетинился штыками в обе стороны, приготовившись… Наступила критическая минута. Если бы они двинулись, Я бы запалил. Непонятным образом они это поняли. И остановились. Я воспользовался этим и прокричал: – Если вы мне обещаете, что не тронетесь с места, я войду в дом и арестую того, кто стрелял. А если двинетесь, палить буду. Среди них произошел какой-то летучий обмен, и выделилась новая фигура, я его не видел раньше. Это был, что называется, «босяк» – одна нога в туфле, другая в калоше. Он подошел ко мне, приложил руку к сломанному козырьку и с совершенно непередаваемой ухваткой доложил: – Так что мы, ваше благородие, увсе согласны. «согласие народа», выраженное через «босяка», меня устраивало, но не совсем. Я пойду «арестовывать», Кого я оставлю здесь? Как только я уйду, – они бросятся. В это время, на мое счастье, я увидел далеко, в конце улицы, движение серых шинелей. Я узнал офицера. Это был другой взвод нашей роты. Я подозвал их, попросил встать на мое место около дома. Сам же со своим взводом обошел угол, так как ворота были с другой стороны. Но ворота оказались на запоре. Пришлось ломать замок. Замок был основательный, и дело не клеилось. Я приказываю: – Ломай замок! Но солдаты не умеют. В это время подходит фигура, кажется, тот самый, который докладывал, что они «увсе согласны» . – Дозвольте мне, ваше благородие. В руках у него маленький ломик. Замок взлетает сразу… * * * Во внутренности двора, сбившись в кучу, смертельно бледные, прижались друг к другу – кучка евреев. Их было человек сорок: несколько подозрительных мальчишек, остальные старики, женщины, дети… – Кто тут стрелял? Они ответили перебивающим хором: – Их нема… они вже убегли… Старик, седой. трясущийся, говорил, подымая дрожащие, худые руки: – Ваше благородие… Те, что стреляли, их вже нет… Они убегли… Стрелили и убегли… Мальчишки… Стрелили и убегли… Я почувствовал. что он говорит правду. Но сказал сурово: – Я обыщу вас… Отдайте револьверы. Солдаты пощупали некоторых. Конечно, у них не было револьверов. Но мое положение было плохо. Там, за стеной, – – огромная толпа, которая ждет «правосудия» . И для ее успокоения, и для авторитета войск, и для спасения и этих евреев и многих других весьма важно, чтобы «стрелявшие» были арестованы. как быть? Внезапно я решился… – Из этого дома стреляли. Я арестую десять человек. Выберите сами… Получился неожиданный ответ: – Ваше благородие… арестуйте нас всех… просим вас – сделайте милость, – всех, всех заберите… Я понял. За стеной ждет толпа. Ее рев минутами переплескивает сюда. что может быть страшнее толпы? Не в тысячу ли раз лучше под защитой штыков, хотя бы и в качестве арестованных? Я приказываю все-таки выбрать десять и вывожу их, окруженных кольцом серых. Дикое улюлюканье встречает наше появление. Но никаких попыток отбить или вырвать. Чувство «правосудия» удовлетворено. Они довольны, что офицер исполнил свое обещание. Я пишу записку: «Арестованы в доме, из которого стреляли». С этой запиской отправляю их в участок под охраной половины взвода. (Они были доставлены благополучно –я получил записку из полиции; дальнейшая судьба: через два дня выпущены на свободу. На это я и рассчитывал.) -Не помню уже, как в третьем часу дня ко мне собралась вся рота. Куда девались остальные офицеры, – не знаю. Зато появился понтонный капитан с ротой понтонеров. Наш фельдфебель разыскал нас, и теперь мы все обедали, усевшись среди разбитых рундуков. Пошел дождик, чуть темнело. Подошел фельдфебель. – Ваше благородие. Тут народ стал болтать. У него сделалось таинственное лицо. – Ну что? – Насчет голосеевского леса… -Ну?. – Что там, то есть как бы неблагополучно… – Что такое?. – Жиды, ваше благородие… – Какие жиды? – Всякие, с города… С браунингами и бомбами… Десять тысяч их там. Ночью придут сюда. – Зачем? – Русских резать… – Какой вздор!.. – Так точно – вздор, ваше благородие. Но по его глазам я вижу, что он этого не думает. * * * Я должен был бы послать донесение об этом в батальон. Но я не послал, не желая попадать в дурацкое положение. Я только поставил пост на краю предместья, -на всякий случай. Но сенсационное известие каким-то путем добежало и, по-видимому, в самые высокие сферы. * * * Вечерело… Я стоял на обезлюдевшей улице. Все куда-то попряталось. где же все эти толпы? Новая какая-то жуть нависла над предместьем. ИЗ города приближается кавалерийский разъезд. Во главе вахмистр. Я подзываю его: – Куда? – В голосеевский лес, ваше благородие. –Что там? – Жиды, ваше благородие… Значит, уже знали где-то там. Прислали кавалерийский разъезд. Ну и прекрасно. – Ну, езжай… Прошло несколько минут. Оттуда же появляется опять кавалерия. Но уже больше: пол-эскадрона, должно быть. во главе корнет. – Позвольте вас спросить, куда вы? Он остановил лошадь и посмотрел на меня сверху вниз: – В голосеевский лес. – А что там такое? – Там… Жиды… Он сказал это таким тоном, как будто было даже странно с моей стороны это спрашивать. что может быть в голосеевском лесу? – И много?. Он ответил стальным тоном: – Восемь тысяч… И тронул лошадь. Через несколько минут – опять группа всадников, то есть, собственно, только двое. Первый – полковник, другой, очевидно, адъютант. Полковник подзывает меня: – Какие у вас сведения о голосеевском лесе? – Кроме непроверенных слухов – никаких… Полковник смотрит на меня с таким выражением, как будто хочет сказать: – Ничего другого я и не ожидал от прапорщика… Проехали… Батюшки, это что же такое?. Неистово гремя, показывается артиллерия. Протягивают одно, другое, третье… Полубатарея. Ну-Ну… За артиллерией, шлепая по грязи, тянутся две роты пехоты. Ну, теперь все в порядке: «отряд из трех родов оружия». Можно не беспокоиться за голосеев. * * * Ночь черная, как могила… Не только уличных фонарей – ни одного освещенного окна. Ни одного огня в предместье. С совершенно глухого неба моросит мельчайший дождик. Я патрулирую во главе взвода. Обхожу улицы, переулки, базар… Домишки и дома стоят мрачными и глухими массивами. Еще чернее, чем все остальное, дыры выбитых окон и дверей. Под ногами на тротуарах трещит стекло. Иногда спотыкаешься о что-нибудь брошенное. Там, в этих полуруинах, иногда чувствуется какое-то шевеление. Очевидно, дограбливают какие-то гиены. Наконец мне это надоело. – Кто там, вылезай… Затихло. Я повторил приказание. Никакого ответа. Я выстрелил из револьвера в разбитое окно. – Не стреляйте, – мы вылезем… Из-под исковерканного висящего дверного жалюзи вылезло двое. Это были солдаты – запасные. – Ах, так!.. Наши!.. Мы тут разоряемся, из сил выбиваемся, ночи не спим, грабителей ловим, – а грабители вот кто! Наши же… Арестовать! Под суд пойдете… Их окружают. Пошли дальше. На одной из улиц (неразгромленной) я почувствовал нечто необычайное. Полная темнота. Но в подъездах, в воротах, в дверях, в палисадниках и садиках какая-то возня, шепот, заглушенные голоса. Если они не спят, почему не зажигают света? Почему в полной темноте они перебегают, перешептываются? что-то встревоженное, волнующееся, напряженное. что такое? По обрывкам долетающих слов ясно, что это русская улица. Почему они прячутся? На мостовую выйти как бы боятся? Я остановился и выстроил взвод поперек улицы. Поняв, что мы – солдаты, люди начинают поодиночке подбираться к нам. Я вступаю в разговор с ними. – Что тут такое, чего вы шепчетесь? – Боимся. – Чего боитесь? – Жидов боимся… Идут резать… Они облепили Нас, как пчелы матку. – Господи, ваше благородие… Уж как мы боялись… Целый день говорят, что жиды придут – десять тысяч… Вот мы подумали: уже идут… А это вы… господи, вот же не познали… – Чего же вы тут собрались все? – А так, ваше благородие, порешили, что так же нельзя даться… Вот собрались все вместе, чтобы друг другу помощь подать… Один до одного жмется… Все равно не спим… боимся… Идем по совершенно черным, но успокоившимся улицам. Единственный огонь в полицейском участке. Захожу на всякий случай. -Вижу того полковника, который тогда меня подарил презрительным взглядом за то, что я не мог ему сообщить ничего о голосеевском лесе. Я не удержался: – Разрешите спросить, господин полковник. как в голосеевском лесу? Он посмотрел на меня, понял и улыбнулся. – Неприятель обнаружен не был… Василий Шульгин "Дни"

 

Метки:

1911, 20 марта — (20 Адара 5671) В Киеве обнаружен труп 13-летнего А. Ющинского, в его смерти обвинили еврея, начало знаменитого "дела Бейлиса", очередной Кровавый навет.

Метки:

1911, 22 июля — (26 Таммуза 5671) В Киеве арестован М. Бейлис по подозрению в убийстве мальчика (см. 20 марта ).

Метки:

1911, 3 августа — (9 Ава 5671) В Киеве М. Бейлису предъявлено обвинение в убийстве русского мальчика.

Метки:

1912, 18 марта — (5 марта по ст. ст.) Газета "Мариупольская жизнь": "КИЕВ. Каждую ночь производятся полицейские облавы на бесправных евреев. Каждая облава даёт богатую "добычу", так как на контрактовую ярмарку прибыло много евреев из всех мест края. Все они приехали в уверенности, что по примеру прошлых лет, пользуются на время контрактов правом беспрепятственного проживания. Тем не менее, полиция требует доказательств, что приезд имеет отношение к контрактам. Конечно, доказать это трудно, поэтому большинство высылается к месту прописки".

Метки:

1913, 25 сентября — (По ст. ст.) (23 Элула 5673) В Киеве начались судебные заседания по делу Бейлиса (см. 20 марта ).

Метки:

1913, 11 октября — (10 Тишри 5674) (25 сентября по ст. стилю) в Киеве начался суд над Менахемом Менделем Бейлисом.

Метки:

1913, 28 октября — (27 Тишри 5674) Дело Бейлиса. Последний день

Вот как описывает В. Г. Короленко эту атмосферу ожидания и напряженности, царившую в этот день в Киеве: «Мимо суда прекращено всякое движение. Не пропускаются даже вагоны трамвая. На улицах — наряды конной и пешей полиции. На четыре часа в Софийском соборе, который находился напротив здания суда, назначена с участием архиерея панихида по убиенном младенце Андрюше Ющинском, заказанная членами монархической организации «Двуглавый орел». В перспективе улицы, на которой находится суд, густо чернеет пятно народа у стен Софийского собора. Кое-где над толпой вспыхивают факелы. Сумерки спускаются среди тягостного волнения. Становится известно, что председательское резюме резко и определенно обвинительное. После протеста защиты председатель решает дополнить свое резюме, но Замысловский возражает, и председатель отказывается. Присяжные ушли под впечатлением односторонней речи. Настроение в суде еще более напрягается, передаваясь и городу. Около шести часов стремительно выбегают репортеры. Разносится молнией известие, что Бейлис оправдан. Внезапно физиономия улицы меняется. Виднеются многочисленные кучки народа, поздравляющие друг друга. Русские и евреи сливаются в общей радости. Погромное пятно у собора теряет свое мрачное значение. Кошмары тускнеют. Исключительность состава присяжных еще подчеркивает значение оправдания».

  процесса по Делу Бейлиса. Тщательно подобранные присяжные заседатели: семь крестьян, два мещанина, три мелких чиновника, ни одного еврея - оправдали Бейлиса, но признали, что труп был обескровлен, то есть косвенно поддержали версию ритуального убийства.

Метки:

1918, 10 января — (26 тевета 5678) В Киеве Правительством Украины по предложению Еврейского министерства был принят закон о национально-культурной персональной автономии.

Метки:

1918, 20 января — (7 швата 5678) «Вольные казаки» (см. 10 октября) под руководством М. Ковенко разогнали проходившую в Киеве Всероссийскую конференцию евреев-воинов; глава Всероссийского союза евреев-воинов И. Гоголь и его заместитель Боярский были убиты.

Метки:

1918, 1 марта — (17 Адара 5678) Начался петлюровский погром в Киеве, продолжавшийся 20 дней. Украинские солдаты грабили, истязали и расстреливали евреев, главным образом на территории Михайловского монастыря. Вмешательство городской думы, пославшей делегацию в войсковые части и обратившейся непосредственно к С. Петлюре, не привело к прекращению эксцессов. Ознакомившись с настроениями украинских солдат, член думской делегации Л. Чикаленко сказал: «Они утопят украинскую свободу в еврейской крови». Лишь председателю Центральной рады М. Грушевскому удалось (и то не сразу) прекратить погром; ни один из его участников не был наказан.

Метки:

1919, 1 октября — (7 Тишри 5680) Гражданская война. Начало многодневного погрома в Киеве. ("По ночам на улицах Киева наступает средневековая жизнь. Среди мертвой тишины и безлюдья вдруг начинается душераздирающий вопль. Это кричат жиды. Кричат от страха... В темноте улицы где-нибудь появится кучка пробирающихся вооруженных людей со штыками, и, увидев их, огромные пятиэтажные и шестиэтажные дома начинают выть сверху донизу... Целые улицы, охваченные смертельным страхом, кричат нечеловеческими голосами, дрожа за жизнь... Это подлинный непритворный ужас, настоящая пытка, которой подвержено все еврейское население" (Василий Шульгин, газета "Киевлянин") ...

1-го октября (ст.ст), когда получилась весть о внезапном приближении большевиков к городу, стало известно, что деникинцы в случае поражения расправятся с еврейским населением. Сразу была пущена в ход вся погромная машина. На Крещатике и на др. улицах начались бесчинства казаков и чеченцев. Однако, натиск большевиков был так стремителен, что Добровольческая армия вынуждена была спешно отступить в Печерск и даже выйти за пределы города, вследствие чего начавшиеся эксцессы против евреев не приняли массового характера. Через два дня, когда положение деникинцев улучшилось и большевики стали отступать из города, вернувшиеся деникинские части стали мстить еврейскому населению, содействовавшему большевистской армии и, якобы, обстреливавшему Добрармию при ее отступлении из Киева. Массовый погром продолжался около пяти дней; он происходил на всех улицах города, на окраинах и в окрестностях, сопровождаясь массовыми убийствами, грабежами и изнасилованиями женщин. Перед задачей погрома отступили на задний план чисто боевые задачи Добрармии. Многие воинские чины и целые воинские части, вместо преследования отступавшего противника, бросились на грабежи еврейского населения, не дожидаясь даже полного ухода большевиков из города. В первый же день были разгромлены еврейские магазины, из которых значительная часть была совершенно разграблена. Затем в течение четырех дней группы казаков, офицеров и юнкеров, рассыпавшись по городу, обходили целые кварталы из дома в дом, врывались в еврейские квартиры и совершали там свое гнусное дело. Грабители проявляли большой опыт. Действовали организованно и быстро, стремились все проделать с максимальными результатами, но без излишнего шума. Что пережило еврейское население в эти несколько дней, об этом можно судить по цитированной выше статье В. Шульгина, который описал главным образом картину ночных грабежей и избиений. Идеологи и вдохновители еврейских погромов, вроде Шульгина и ему подобных, в эти дни открыто выступали в печати с обвинением против еврейского населения, которое будто бы обстреливало отступавшие деникинские части из винтовок и пулеметов, бросало ручные гранаты и обливало добровольцев кипятком. Черносотенная газета "Вечерние Огни" в своих номерах от 18, 19 и 20-го октября печатала длинный список домов, из которых, якобы, евреи обстреливали добровольцев. Правительственный официоз - "Киевлянин" также не отставал в отношении погромной агитации и изо-дня в день печатал зажигательные статьи против евреев. О роли военных и гражданских властей в этой резне, которая стоила еврейскому населению до 600 человеческих жертв, можно судить по тому факту, что приказ ген. Бредова о прекращении погрома и о преследовании грабителей был опубликован в местных газетах только 21-го октября утром, т.-е. на 6-й день после начала погрома. Этот приказ последовал уже тогда, когда большинство еврейских квартир и магазинов было совершенно разграблено, и в разных частях города валялись груды изуродованных трупов. О провокационной роли военных властей можно судить по официальной телеграмме деникинского отдела пропаганды. Эта телеграмма гласит следующее: "Ирпень. Освагу, Фастов-Освагу. Купеш. Официально. Пресс-Бюро 8 (21) октября, № 17. Выяснении неизбежности очищения части Киева, кроме Печерска, отхода обозов, от'езда гражданских и военных властей двинулась толпа до 60.000 человек. Занятию Богунским красным полком частей Киева содействовало местное еврейское население, открывшее беспорядочную стрельбу по отходившим добровольцам. Особенно активное участие при вступлении большевиков принимали выпущенные последними из тюрьмы свыше 1.000 коммунистов, так же боевые организации еврейских партий, стрелявшие из пулеметов, винтовок и бросавшие ручные гранаты, обливавшие добровольцев кипятком. 5 (18) октября наши части выбили последние разрозненные отряды красных. Благодаря массовому участию евреев в наступлении большевиков, также деятельной поддержке красных со стороны части еврейского населения, также зарегистрированным возмутительным случаям стрельбы из засад, разным видам шпионажа, - среди христианского населения царит с трудом сдерживаемое властями негодование... Подпись - Начальник Информационной Части Лазаревский. С подлинным верно: За командира государственной стражи: Поруч. Земченко". Вся эта провокационная официальная информация, широко публикуемая и расклеиваемая по улицам, должна была, конечно, разжигать толпу и в то же время оправдать в глазах общества эту зверскую расправу. В заключение еще один характерный штрих: после "прекращения погрома в городе на окраинах эксцессы продолжались еще несколько дней. Особенно сильно пострадало от налетов еврейское население Подола, где районным комендантом был назначен известный бандит, атаман Струк. Этот бандит, прославившийся в январе 19 года своими зверствами в Чернобильском районе, где сотни евреев были им брошены из пароходов в Днепр, перешел от Петлюры к большевикам, но сейчас же восстал против них, действуя по директивам Петлюры. С приходом же Добровольческой армии он со своими бандами перешел на службу к Деникину и получил назначение на должность коменданта г. Киева. Деникинские власти были прекрасно осведомлены о погромной деятельности Струка, но решили использовать его именно в качестве опытного погромщика и мародера. Размеры киевского погрома в точности не удалось установить. Во всяком случае, убытки достигают колоссальных размеров, число же убитых доходит до 600 человек. Много тяжело раненых и сотни изнасилованных.

Метки:

1919, 15 октября — (21 Тишри 5680) Погром в Киеве. Продолжался примерно до 20 октября. Количество жертв неизвестно. Погромщиками были местное население и солдаты Добровольческой армии, вышедшие из-под контроля своего начальства. Об этом погроме оставили воспоминания Эренбург, Шульгин (статья «Пытка страхом»), Б. Ефимов («Мой век»), Паустовский («Повесть о жизни»)

Метки:

1922, 26 августа — (2 Элула 5682) В Киеве начался суд над 37 сионистами.

Метки:

1925, 25 марта — (29 Адара 5685) Собрание центрального комитета просвещения и правления Виленского еврейского общества просвещения для обсуждения проекта организации института для развития еврейской культуры. Идею высказал в небольшой брошюре живущий в Киеве ученый-филолог Нахум Штиф. (см. 15 апреля)

Метки:

1925, 25 августа — (5 Элула 5685) "По просьбе трудящихся-евреев" Киева хоральная синагога Бродского превращена в рабочий клуб

Метки:

Страницы: 12